Лермонтов М.Ю. / Герой нашего времени

М. Лермонтов
 Герой нашего времени
 
  Предисловие
  Часть первая
    I Бэла
   II Максим Максимыч
      Журнал Печорина
         I Тамань
  Часть вторая
        II Княжна Мери
       III Фаталист
 
 
                             Герой нашего времени
 
 Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь; оно
 или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на
 критики. Но обыкновенно читателям дела нет до нравственной цели и до
 журнальных нападок, и потому они не читают предисловий. А жаль, что это
 так, особенно у нас. Наша публика так еще молода и простодушна, что не
 понимает басни, если в конце ее на находит нравоучения. Она не угадывает
 шутки, не чувствует иронии; она просто дурно воспитана. Она еще не знает,
 что в порядочном обществе и в порядочной книге явная брань не может иметь
 места; что современная образованность изобрела орудие более острое, почти
 невидимое и тем не менее смертельное, которое, под одеждою лести, наносит
 неотразимый и верный удар. Наша публика похожа на провинциала, который,
 подслушав разговор двух дипломатов, принадлежащих к враждебным дворам,
 остался бы уверен, что каждый из них обманывает свое правительство в пользу
 взаимной нежнейшей дружбы.
 
 Эта книга испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость некоторых
 читателей и даже журналов к буквальному значению слов. Иные ужасно
 обиделись, и не шутя, что им ставят в пример такого безнравственного
 человека, как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали, что
 сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых... Старая и
 жалкая шутка! Но, видно, Русь так уж сотворена, что все в ней обновляется,
 кроме подобных нелепостей. Самая волшебная из волшебных сказок у нас едва
 ли избегнет упрека в покушении на оскорбление личности!
 
 Герой Нашего Времени, милостивые государи мои, точно, портрет, но не одного
 человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в
 полном их развитии. Вы мне опять скажете, что человек не может быть так
 дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех
 трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в
 действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более
 ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не
 находит у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели бы
 вы того желали?..
 
 Вы скажете, что нравственность от этого не выигрывает? Извините. Довольно
 людей кормили сластями; у них от этого испортился желудок: нужны горькие
 лекарства, едкие истины. Но не думайте, однако, после этого, чтоб автор
 этой книги имел когда-нибудь гордую мечту сделаться исправителем людских
 пороков. Боже его избави от такого невежества! Ему просто было весело
 рисовать современного человека, каким он его понимает, и к его и вашему
 несчастью, слишком часто встречал. Будет и того, что болезнь указана, а как
 ее излечить - это уж бог знает!
 
 
                                 Часть первая
 
                                      I
                                     БЭЛА
 
 Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из
 одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми
 записками о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а
 чемодан с остальными вещами, к счастью для меня, остался цел.
 
 Уж солнце начинало прятаться за снеговой хребет, когда я въехал в
 Койшаурскую долину. Осетин-извозчик неутомимо погонял лошадей, чтоб успеть
 до ночи взобраться на Койшаурскую гору, и во все горло распевал песни.
 Славное место эта долина! Со всех сторон горы неприступные, красноватые
 скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, желтые обрывы,
 исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а внизу
 Арагва, обнявшись с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся из
 черного, полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как
 змея своею чешуею.
 
 Подъехав к подошве Койшаурской горы, мы остановились возле духана. Тут
 толпилось шумно десятка два грузин и горцев; поблизости караван верблюдов
 остановился для ночлега. Я должен был нанять быков, чтоб втащить мою
 тележку на эту проклятую гору, потому что была уже осень и гололедица, - а
 эта гора имеет около двух верст длины.
 
 Нечего делать, я нанял шесть быков и нескольких осетин. Один из них взвалил
 себе на плечи мой чемодан, другие стали помогать быкам почти одним криком.
 
 За моею тележкою четверка быков тащила другую как ни в чем не бывало,
 несмотря на то, что она была доверху накладена. Это обстоятельство меня
 удивило. За нею шел ее хозяин, покуривая из маленькой кабардинской
 трубочки, обделанной в серебро. На нем был офицерский сюртук без эполет и
 черкесская мохнатая шапка. Он казался лет пятидесяти; смуглый цвет лица его
 показывал, что оно давно знакомо с закавказским солнцем, и преждевременно
 поседевшие усы не соответствовали его твердой походке и бодрому виду. Я
 подошел к нему и поклонился: он молча отвечал мне на поклон и пустил
 огромный клуб дыма.
 
 - Мы с вами попутчики, кажется?
 
 Он молча опять поклонился.
 
 - Вы, верно, едете в Ставрополь?
 
 - Так-с точно... с казенными вещами.
 
 - Скажите, пожалуйста, отчего это вашу тяжелую тележку четыре быка тащат
 шутя, а мою, пустую, шесть скотов едва подвигают с помощью этих осетин?
 
 Он лукаво улыбнулся и значительно взглянул на меня.